Он открыл дверь, и она вбежала в комнату, не обращая ни малейшего внимания на промокшую и грязную одежду. Улыбка, казалось, никогда не сходила с ее губ, и на мгновение Алистеру показалось, что она представляет собой начало и конец всего – от восхода солнца в цвете ее волос до цвета голубых сумерек ее глаз.

Алистер забыл обо всем, глядя на нее, забыл даже свое имя, пока она его не произнесла.

– Мистер Карсингтон! – глухо прозвучал ее голос. – Я – Мирабель Олдридж.

«Мирабель» значит «совершенство». И сама она поистине… «Никаких поэтических сравнений! – приказал Алистер себе. – Никаких воздушных замков». Он здесь по делу и не должен забывать об этом, ни на минуту… Пусть даже у нее великолепная кожа, а улыбка ее похожа на первое весеннее тепло после длинных темных зимних дней…

Он должен смотреть на нее как на предмет меблировки. Обязан.

Если он и на этот раз попадет в беду – а это неизбежно будет беда, если речь идет об особе противоположного пола, – то не просто останется с разбитым сердцем, разочарованный и униженный. На этот раз от его неосмотрительности пострадают другие. Его братья потеряют собственность, а Гордмор, даже если не будет полностью разорен, окажется в весьма затруднительном положении. Разве можно так поступать с тем, кто спас ему жизнь? Алистер должен оправдать доверие друга. К тому же необходимо доказать лорду Харгейту, что его сын не бездельник, не ничтожество.

В надежде, что по лицу нельзя прочесть мысли, Алистер отступил на шаг, отвесил низкий поклон и пробормотал приличествующие случаю вежливые слова приветствия.

– Мне сказали, что вы хотели увидеться с моим отцом, – произнесла девушка. – Он назначил вам встречу на сегодня.

– Насколько я понял, он где-то задержался.

– Да, это так. Я подумываю о том, чтобы выбить это на его могильном камне в качестве эпитафии: «Сильвестр Олдридж, горячо любимый отец, который где-то задержался». Разумеется, я говорю о том времени, когда ему потребуется эпитафия.

Хоть она и говорила спокойно и сдержанно, щеки ее слегка зарделись. Ему, естественно, захотелось посмотреть, разрумянится ли она еще сильнее.

Она торопливо отошла в сторону и принялась развязывать ленточки шляпки.

Алистер пришел в себя, выпрямился и сдержанно произнес:

– Поскольку вы утверждаете, что эпитафия ему пока не нужна, можно надеяться, что он задерживается в обычном понимании этого слова, а не навсегда.

– Все как обычно, – кивнула она. – Будь вы мхом или лишайником, то есть представителем флоры, он запомнил бы вас во всех подробностях, но если бы вы были архиепископом Кентерберийским и от встречи с вами зависел вечный покой души моего отца, произошло бы то же самое, что и сейчас.

Алистер, слишком занятый подавлением непрошеных эмоций, не вдумался в смысл ее слов. К счастью, его внимание привлекла ее одежда, и это положило конец поэтическому настрою.

Ее костюм для верховой езды был из дорогой ткани и хорошо сшит, но давно вышел из моды, а зеленый цвет ей совершенно не шел. Шляпка тоже была дорогая, но крайне безвкусная. Алистер удивился, как может женщина, которая явно знает толк в качестве, не иметь вкуса и не разбираться в моде?

Возможно, это несоответствие, а также необходимость подавлять собственные эмоции, объясняли тот факт, что, когда она, вместо того чтобы развязывать ленты, стала затягивать их, это вызвало у него непонятное раздражение.

– Поэтому прошу вас рассматривать отсутствие моего отца как причуду или особенность характера, а не как оскорбление. – Она резко дернула за ленты своей шляпки, но лишь окончательно затянула и воскликнула: – Провались ты!