Атаман поднял голову, непонимающе уставился на Ивана, спросил упавшим голосом:
– Какие еще катания?
– Ты же сам с утра распорядился приготовить лодки.
Степан молчал, не зная, что ответить.
Тогда Черноярец стал его успокаивать:
– Не горюй, Тимофеевич, всякое бывает. Не надо бы тебе, атаман, перед казаками-то скисать.
Разин с надеждой посмотрел на своего есаула, думая про себя: «Хоть он меня не судит!»
А Черноярец с нетерпением заторопил атамана:
– Поспешай, Тимофеевич, пошли в лодку, вон она уже у борта твоего струга стоит.
Атаман неуверенно поднялся, направился к лодке, где уже сидели ближние есаулы, перешептываясь между собой. После – дним туда прыгнул Черноярец, и судно медленно отчалило от берега. Казаки выгребали на середину реки. В лодке не было веселья.
Разин сидел один на носу струга, молчал, хмуро глядя из-под густых бровей на берег, где собирались уже толпы астраханцев.
А сзади чуткое ухо Степана улавливало негромкие речи его есаулов.
– Сам тешится с княжной, а нам нельзя!
– Вожжается с этой басурманкой, а с нами даже чарку вы – пить не хочет!
– Ребята, ведь он через нее бабой стал!
Слушал атаман такие речи своих казаков, и все в нем кипело. Неукротимая натура его искала выхода. Выпив водки, утерев рукой губы, атаман вдруг встал.
В струге все примолкли, как завороженные, уставились на Разина. Он медленно подошел к борту лодки, затем останови – лся и печально произнес:
– Вернул я княжну. Персидские купцы выкуп внесли.
Кое-кто из ближних есаулов от удивления привстал с места. Кто-то хотел высказаться, но осекся и замолчал.
Степан смахнул рукой набежавшую слезу, молча сел на край борта лодки, опустил голову.
Вдруг он выпрямился и крикнул, обращаясь к музыкантам:
– А ну, братцы, плясовую!
Грянула плясовая, неистово загремели бубны, им вторили накры.
– Эй, Еремка, черт, пляши! – крикнул атаман срывающимся голосом и, взяв ендову с вином, выпил до дна, не отрываясь.
Есаулы молчали, избегая взглянуть в глаза атаману, не знали, как вести себя.
А Еремка тем временем волчком крутился в пляске, выде – лывая замысловатые коленца. К нему присоединилось еще несколько есаулов.
Иван Черноярец, подняв чарку, крикнул:
– Братцы, пьем за атамана нашего, Степана Тимофеевича!
Есаулы закричали вразнобой:
– Любо!
– За батьку!
– За Степана Тимофеевича!
Казаки выпили, заговорили веселее. Атаман по-прежнему молчал. Он чувствовал, что бразды правления опять в его руках. Все заискивающе заглядывают ему в глаза, готовы ис – полнить любое его желание, снова идти за ним в огонь и в воду. Разин печально улыбнулся, потом пристально поглядел на сво – их есаулов и сказал:
– Что же вы, братцы, приуныли! – и, подняв свою чарку, крикнул: – Выпьем за княжну!
Казаки выпили вино, атаман же, не допив свою чарку, с раз – маху бросил ее за борт.
Обняв Ивана Черноярца и Фрола Минаева, Ефим запел:
Пока Ефим пел, Разин сидел, устремив потускневший взгляд на реку.
Веселья не получалось. Иван Черноярец дал знак гребцам, чтобы они плыли к казацкому стану.
По прибытии в лагерь Разин уединился, пил несколько дней водку, никого к себе не подпускал, кроме Ефима и Еремки.
Слышались с атаманова струга грустные песни, которые пел Ефим.
Разин тосковал по княжне, клял себя за горячность, прокли – нал себя за то, что отдал персидским купцам красавицу.
Казаки, проходившие мимо, слыша в песнях безысходную тоску, качали головами:
– Эх, как сердешный убивается! Как душу надрывает!
8
Утро выдалось прозрачное, голубое. Небо и Волга на гори – зонте слились в одну светлую линию. Только у берегов, в глу – боких заводях реки, вода была по-осеннему темно-лазурна, и лишь изредка под дуновением ветерка по ее поверхности пробегала серебряная рябь. Кустарник и плакучие ивы, растущие по берегу, были нарядны, кое-где багряны с желтизной в листве.