– Гражданочка, стоять! – воскликнул он, и бросился ей наперерез.

Она ойкнула, замерла, и в ту же секунду ледяной безобразный ком, тяжело ухнув, сорвался с карниза и ушел в снег буквально в метре от нее.

– На небо иногда смотреть надо, – раздраженно сказал ей Шмыга, переводя дыхание. – Все землю носом пашете, будто что-то хорошее там найдете.

Она остолбенело посмотрела на него, потом на ледяной камень, который едва не раскроил ей голову.

– Ничего особенного, – успокаиваясь, произнес предсказатель. – Крыса.

Ткнул пальцем на несчастное животное в лужице алой крови, застывшее подо льдом дорожки, которой шла женщина. Та взвизгнула:

– Хам! Сам ты крыса! А ну пошел отсюда, не то милицию вызову.

Действительно, поставила сумки на снег, решительно потащила из кармана сотовый телефон…

– Иди ты, дура, – выругался Иван Петрович и пошел от нее, сгорбившись, сунув руки в карманы старенького плаща.

Он так и опаздывал на работу, и теперь ему не избежать нагоняя от Варвары Федоровны. Вот уже два месяца в газетах она помещала двустрочные объявления типа: «Потомственная гадалка бабушка Варя объяснит ваши сны, предскажет судьбу. Дешево. Конфиденциально». Как ни удивительно, народ шел. Замученные злодейкой-судьбой женщины с заплаканными глазами, терпеливые старушки, соседи по дому, их родственники, соседи родственников, приезжие из окрестных деревень…

Сам Шмыга сидел в спальне Решетниковой, пока та дотошно расспрашивала очередного клиента, заполняла специально им подготовленную анкету. Перелистывал в сотый раз старенькие журналы «Работница» и «Приусадебное хозяйство», украдкой потягивал из плоской металлической фляжки дешевое бренди, или мирно дремал в широком кресле с протертыми кожаными подлокотниками, пропахшем особым старушечьим запахом – смесью нафталина, корвалола и валерьянки.

Расспросив очередную посетительницу, бабушка Варя, указывая пальцем в потолок, говорила: «Мне надо посоветоваться с Ними», и удалялась в спальню. Посетительница застывала в благоговейном молчании, дабы ни скрипом расшатанного стула, на котором сидела, ни кашлем не помешать беседе потомственной гадалки с Верховными существами, беседе, от которой, быть может, зависело ее будущее. Варвара Федоровна тем временем клала перед Шмыгой заполненную анкету, и, пока представитель Неба разбирался в ее каракулях, молилась перед Пресвятой Богородицей, тяжко вздыхая: «Прости, матушка, за грехи наши тяжкие!»

Иван Петрович выносил заключение, бабушка Варя уходила. Разъясняла сон клиентке, прятала полученные тридцать рублей в тумбочку под телевизором. Самому толкователю раз в неделю она выдавала триста рублей, и то приговаривая, сердито сжав губы:

– И того хватит. Пропьешь все равно.

– Пить без закуски, здоровью вредить, – сердился Иван Петрович, и выторговывал еще сто или даже сто пятьдесят рублей.

Куда вредная старушка прятала остальные деньги, его не волновало, хотя в день принимал, бывало, и по десять и по пятнадцать человек. Его вообще мало что волновало с тех пор, когда жена окончательно и бесповоротно ушла от него.

В этот день выговора за опоздание не последовало. Варвара Федоровна сидела в зале за круглым столом благостная, тихая, размякшая и держала перед собой маленькую икону. На скатерти стояла пластиковая бутылка с водой, лежали круглые белые хлебцы, на блюдце высилась горка рыжей глины.

– Доброе утро, – извиняющимся тоном сказал Шмыга, проскользнув в комнату бочком и присаживаясь на диван. – Что у нас сегодня?

– Иди сюда, – властно сказала бабушка Варя. – Смотри, что мне Надежда из Мурома привезла.

Он послушно пересел к столу.